С 17 СЕНТЯБРЯ ПО 1 ОКТЯБРЯ 2009 ГОДА
МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ТЕАТРАЛЬНЫЙ
ФЕСТИВАЛЬ
ВОСПОМИНАНИЯ О ДАВИДЕ БОРОВСКОМ

Михаил Левитин
Он часто бывал мною недоволен…

Что у нас было общего, и за что я его любил? За то, что он мне рассказывал о самых дорогих для меня двадцатых годах, и за то, что для него идеал театра начался там, в двадцатые годы, и за то, что мой любимый спектакль детства, «Мораль пани Дульской», который я смотрел в 15 лет в Одессе, был и его любимым спектаклем. Гениальный спектакль Л.Варпаховского. Тогда я не знал, что для него Л.Варпаховский, но во всех наших разговорах Л.Варпаховский возникал очень часто. И уже тогда, много лет назад, меня поразило, как Давид умел любить! Он был абсолютно верен пяти-шести людям.

Он был трогателен к людям. Он однажды спросил меня про В.Аксенова, с которым я был на «ты»: «Вы на «ты»?!» А он с Васей знался столько, сколько со мной. «Вы на «ты» с Аксеновым?» В.Аксенов, как человек известный в мире, в его восприятии был старше его лет на сто.

А Богом его, как мне кажется, был не театр. Богом его была литература. Ее он считал чем-то совершенно недостижимым, и театр считал одним из способов эту недостижимость выявить и показать людям. Он не случайно стал писать. Он обожествлял литературу как вид искусства. Театр он не обожествлял. Он им владел. А обожествлял две вещи: в искусстве – литературу, а в жизни – жизнь, реальность. Он в жизни видел выразительность. Как Б.Пастернак говорил: наклониться и из травы поднять стихи, – вот это поэзия. И это абсолютно Давид.

Все наши разговоры наедине состояли в том, что я начинал со звука, я ему что-то напевал, а он с раздражением говорил: «Вы можете прекратить мне напевать и показывать эти интонации? Вы можете мне сказать, чего вы хотите?» А я говорил: «Дэвинька, я хочу, чтобы сейчас из моего звука вы развернули картинку, и, если вам это не очень ясно, предлагайте мне свою картинку, потому что я ее сумею, как, может быть, никто, одухотворить… озвучить вашу картинку. Предлагайте». У нас было очень в этом смысле странное общение.

Он занимался моей судьбой, в этом нет никакого сомнения. Там было что-то вроде любви. Пусть покойный меня простит за наглость, но это было так. Сорок лет – это все же срок! Десять спектаклей вместе, – это много...

И я горжусь этим ужасно. И все сорок лет мы были на «вы». Со всеми, с кем я сорок лет знаком, я на «ты», тысячу раз. С ним всегда на «вы».

Давид мне объяснял не словами, а взаимоотношениями нашими с ним, что психология персонажа рождается от пространства сцены, а не от обстоятельств пьесы. Я всю жизнь говорю артистам, и сейчас понял, что это во многом от Давида: «Если я вдруг переменю мизансцену, и вы пошли слева, я меняю весь ваш психологический рисунок напрочь, – вы уже другой человек». Это их поражает, но для меня пространство – чрево. Чрево, которое рождает поведение.

И дальше он мне говорит: «Ну, вот, я вам всё это выстроил, что вы будете делать?» Я говорю: «Ходить по столу». Он говорит: «Ну, я так и думал». Я говорю: «Я буду ходить по столу, где мне это нужно, я буду игнорировать ваше пространство». И тут я сформулировал принцип моих взаимоотношений с этим художником: он должен создать плотную, реальную, милую мне действительность, которую я могу – и буду! – игнорировать. Игнорировать не как режиссер, а через персонажей. Я буду вступать с нею в сложные взаимоотношения, я буду ее не замечать, я буду ее использовать по-своему. Она будет стоять как монолит, а я буду вокруг нее вертеться, как вошь на аркане. Я буду делать с ней всё что угодно, она не сдвинется, не изменится, не испоганится ни от одного из моих решений. Она держит внимание зала, она примагничивает, и ты можешь талантливо (лучше всего) на эту тему импровизировать, ты можешь вести себя как тебе угодно. В этом вся прелесть и сила Д.Боровского.

Давиду же казалось, что вести себя там надо только так, как он режиссерски запрограммировал. В этом и были наши с ним расхождения, я уверен, чисто внешнего характера. Контрапункт создавался именно из моей борьбы, из моего преодоления вот этого гениального ДАВИДОВА ЗНАКА.

Когда Давид шел, это меня всегда поражало, - он петлял. У него была странная походка, он будто спотыкался о стены, ударялся о них в разговоре, открывал не ту дверь, входил, выходил, продолжая разговаривать, я все время думал: надо взять его за локоть и вести, но он как-то отстранял тебя и выруливал напрямую. Его тело повторяло движение его мыслей…

Надо сказать, это был единственный авторитетный для меня человек в искусстве. Один! И я всегда об этом говорю: я потерял главный критерий. Теперь, что ни сделаешь, думаешь: как Давид? Как Давид оценит? Его точка зрения повергала меня в ужас, он мог меня уничтожить одной репликой, одним словом. Поразительная история. И в то же время мог сказать так, как никто.