С 17 СЕНТЯБРЯ ПО 1 ОКТЯБРЯ 2009 ГОДА
МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ТЕАТРАЛЬНЫЙ
ФЕСТИВАЛЬ
ВОСПОМИНАНИЯ О ДАВИДЕ БОРОВСКОМ

Лев Додин
В день рождения Давида

Уход три года тому назад из жизни Давида Боровского, Давида Львовича, Давида – для меня абсолютно личная непоправимая потеря. Довольно долгие последние годы он стал для меня и незаменимым другом, и абсолютно незаменимым соавтором. Мне трудно себе представить, чтобы я сделал что-то без него и мне трудно представить себе, что я сделаю без него, у нас было много общих планов. Если попытаться все-таки от этого совсем личного отойти, то надо сказать, наверное, что от нас ушел навсегда великий художник театра, великий художник 20 века. И может быть уже и 21-го, потому что его последние работы дышали новым веком и противостояли ему. Давид Боровский удивительно мощно сочетал в себе художника, мыслителя, человека. Такое случается редко, хотя может быть, это единственно возможное сочетание, если думать всерьез о большом художнике. Боровский одним из первых в мире и в России возглавил поиск нового театрального языка. Восприняв все лучшие уроки своих предшественников, он перешел от оформления спектакля, от того, что называлось созданием декорации, к идее сценографии, к идее пространства жизни, которая моделировала будущий спектакль, диктовала ему определенные законы, не была уже просто изображением. Пространство, которое становилось философией жизни. Пространства, даже не поворачивается язык сказать декорации, его всегда красивые и, казалось бы, вполне самодостаточные оживали и расцветали по-настоящему и по-новому в реальном сценическом действии. Они оживали чаще всего в тех театрах, где он полноценно участвовал в осуществлении спектаклей. По сути, он был всегда скрытым со-режиссером каждого из них. Достаточно вспомнить великие спектакли Театра на Таганке, душой которого был Боровский. Его великий занавес, сметающий все в вечность в «Гамлете», увозящий в вечность девушек-солдат военный грузовик в «А зори здесь тихие», звонко ввинчивающаяся в вечность его карета в спектакле о Пушкине, можно перечислять бесконечно. И везде будет уместно это понятие – вечность. И ещё – совершенство – собственно два главных признака великого искусства.

Он замечательно чувствовал, понимал и воплощал музыку. Многие его работы в музыкальном театре – абсолютные шедевры, воплощенная в пространстве музыка. И какое глубокое осознание философии музыкальной драматургии. Его оперные создания, к сожалению, мало известны в России, потому что в основном он создавал их в Европе. Развиваясь и оставаясь новатором до последнего дня, он на наших глазах становился классиком, утверждающим при всех трагических изломах своих пространств абсолютную гармонию и красоту духа. С каждым годом он все больше ценил гармонию. В сущности, он был классик по определению - в своей философии и в своих пространственных формулах. Достаточно было посмотреть на его сократовский лоб и его мудрейшие еврейские глаза, чтобы понять, он зрит в корень. Он, стал и вождем, и учителем для целых поколений художников. Самые крупные современные российские художники относились к нему как к старшему, между собой называли его своим учителем. Его слово всегда было законом даже для самых крутых по характеру людей театра. Театр – искусство компанейское и производственное, огромное количество людей в нем замешано и в нем участвуют. Я видел, какой любовью он пользовался у тех, кто выполнял его указания. А кто же любит тех, чьи указания надо выполнять. Его любили костюмеры, монтировщики, столяры. Он был демократ и не только по убеждению, что бывает довольно часто, а по образу жизни и по образу общения, что случается гораздо реже. Со столяром он мог обсуждать способ соединения деталей и рисовать этот способ соединения, словно он сам был столяром. Я помню, как в Парижской опере, ему на предпремьерной репетиции не понравился костюм Саломеи, костюм, который он сочинил сам, - он понял вдруг, как можно сделать лучше. Я был уверен - грядет грандиозный скандал. Но портные сказали: «Если Давид считает, что нужно новое платье – будет новое платье. И через 12 часов было новое платье». Оказывается, в мире, где все делается по контракту, все может быть сделано и по душе, если в центре - Человек.

Давид за всю свою жизнь не совершил ни одного сомнительного поступка, он был абсолютно честным человеком, великим российским гражданином, настоящим русским интеллигентом, и поэтому, разумеется, подлинным гражданином мира. Постепенно я обнаруживал, что почти все крупные художественные личности 20 века так или иначе соприкасались с ним или вернее, как он считал, он соприкасался с ними. И всегда говорил о них с огромным почтением. Вообще способность увлекаться людьми, любить их, уважать – было каким-то его удивительным свойством. Я не знаю людей, которые его не любили, и практически не знаю людей, которые его ненавидели. Когда такие люди уходят, что-то необратимо меняется в составе нашей крови.

Но вот прошло несколько лет со дня его ухода, и мы понимаем, что его присутствие в нашей жизни, в нашем искусстве невозможно отменить. Всё то, что он сделал и всё то, чего он сделать не захотел, сказалось на нас и будет ещё долго сказываться. К счастью.